Наталья Богдановская

Учиться именно во Франции для меня было оправдано профессиональными амбициями: эта страна — родина кинематографа. Поэтому к моменту, когда я решила добавить к своему опыту тележурналиста режиссуру, выбор парижской школы стал логичным этапом творческого роста.

В среде моих французских коллег я заметила тенденцию: считается, что проще реализовать свои кинопроекты в Америке. Один достаточно успешный режиссер с удивлением рассказывал мне, как потратил полтора года практически впустую, чтобы пробить свой фильм на родине, и как за пять минут на фестивале в Канаде ему предложили такие условия, что он немедленно собрал вещи и перебрался за океан.

На Западе в профессиональной сфере есть моменты, которые я не смогу принять ни при каких условиях: например, иногда режиссера «не пускают» к монтажному столу. В этом, безусловно, есть свои плюсы, но лично я просто не стала бы начинать. Фильм перестает быть мне интересным, если его монтирует кто-то другой.

Утро я обычно встречаю за монтажным компьютером. Для меня это лучшие рассветы. Это значит, что мне удалось найти нужную тональность в работе над секвенцией. Останавливает процесс только конфликт с организмом, требующим пресловутого сна хотя бы до обеда...

У меня много любимых украшений. Прежде их было больше. До той поры, пока я не согласилась с мыслью, что многие из них украшают не меня, а мою шкатулку... После этого «пассивный запас» перекочевал к моим подругам.

В Москве вызывает недоумение концентрация глянца и его подобия. Если копнуть глубже, то всё есть лишь его подобие... Этакая тюрьма, которой Запад уже давно переболел и разложил на брусчатку. Какой-то невротизм следовать стандартам внешности, особенно у женщин. Определенного цвета, длины волосы, ноги, юбка, определенного размера губы, грудь... такое впечатление, что женщины боятся обидеть мужчин своей индивидуальностью. Французы любят зло шутить насчет больших размеров автомобилей и определенных комплексов их владельцев... Если бы в России знали, о чем идет речь...

У меня нет в Москве машины, и я нахожу определенный, режиссерский, интерес в поездках в общественном транспорте. Друзьям рассказываю анекдот, как меня едва не убили дверью в метро, которую во Франции народ имеет обыкновение придерживать. Сюда же добавляю и некоторые наблюдения странной невежливости из разряда: «Вы что, читать не умеете?!» Для французов это уже экзотика, и если подобное слышат от женщины, снова объясняют весьма нелестными проблемами в интимной жизни... Может, поэтому, дабы не попасть в неприятную категорию, за рубежом так популярна дежурная улыбка?

На Западе буржуазное общество старше. Оно уже переболело многими «детскими» болезнями. Там есть уважение по линии человеческого достоинства, прав человека. Там есть наука, образование... И никому в голову не придет купить диплом в переходе — поступают в университеты и учатся до посинения.

Французская женщина вопреки легенде (если такое клише еще актуально) в повседневной жизни не имеет ничего общего с изысканным стилем в своем внешнем проявлении. Одеваются так, как удобно. Платье с кроссовками, классический пиджак с рюкзаком... На Лазурном берегу, на пляже, увязают десятисантиметровыми каблуками в песке только россиянки. Редко можно встретить человека, озабоченного своим статусом, когда костюм важнее хозяина. На показах фильмов джинсы-футболка — нормальное явление. И никаких секьюрити с дресс-кодом.

Когда мне нужно было сделать съемку в Москве, сказали, что будет дресс-код: костюм, каблук... Мне пришлось поставить условие: либо каблуки, либо качественная съемка.

Для жизни у меня нет географических предпочтений. Я буду там, где смогу себя реализовать. Как у Цветаевой: «Моя родина везде, где есть стол, окно и дерево под этим окном».

Мой фильм «Слепой фотограф» — это удивительная, может быть, страшная судьба человека, который родился зрячим и в 12 лет полностью потерял зрение. Когда я пришла на первое с ним интервью, было ощущение... розыгрыша, мистификации. Настолько он за 50 лет смог адаптироваться к своему состоянию, настолько стремился не показать, что он ущербный, инвалид... Во время съемок его единственным условием было не делать параллелей с инвалидностью. Если будет хоть нотка жалости — не даст разрешения на фильм. Даже позже, на показах, многие зрители не верили, как он может так фотографировать.

Я знаю, что у меня нет физической зависимости, например, от курения. Для меня очень важно не иметь каких-либо зависимостей. Зависимость по природе — это несвобода. Разрушение творчества, личности... Нужно уметь вовремя остановиться. Ведь даже любовь часто путают с любовной зависимостью... И к чему это приводит?

Политика — игра. К ней нельзя серьезно относиться. Нужно смотреть на все происходящие, как на синематограф. Есть режиссеры, сценаристы, актеры, статисты… И кому достанется приз за лучшую мужскую (женскую) роль — продюсерам известно заранее.

Мне повезло, что я могу зарабатывать любимым делом. В этом смысле можно сказать, что я не работала ни одного дня. В значении «вкалывания, отсидки». Конечно, фестивальное документальное кино, которое я делаю, не гарантирует стабильного дохода. Но даже когда я берусь из меркантильных соображений за съемки по заказу, всегда стараюсь найти удовольствие в том, как я могу проявить сюжет, какую нахожу драматургию. Бывает, что заказчик считает это «слишком сложным»... Но ведь всегда остается в моем архиве авторская версия.