Игорь Григорьев

Как человек сильный, я люблю перемены. Перемены всегда связаны с вызовом, с тем, что по-английски называется «challenge». Принимая вызов, ты проверяешь себя на прочность. Слабые люди боятся перемен. Те, кто сомневается в своей прочности, ходят по замкнутому кругу, в котором исключены любые изменения.

В своей профессии нужно оставаться amateur — любителем. Я всегда был любителем в том, что делал. Я создал три журнала, один из которых стал частью новой истории. И я до сих пор не могу назвать себя профессиональным редактором. Да, я работал с профессионалами, теми, кто досконально знал свой узкий сегмент, но сам предпочитал оставаться любителем. Я знал, что, став профессионалом, потеряю связь с теми, для кого работаю. Я стану узким.

У меня в этой жизни, безусловно, миссионерская функция. Я транслирую идеи, которые призываются мной, чтобы делать людей вокруг меня лучше. Я чувствую себя подключенным к некоему большому знанию. Сейчас я начал музыкально-певческую деятельность, и, выступая на сцене, я превращаюсь в транзистора, пропуская через себя токи высшего порядка. Функция зрителя — принять эти токи и стать другим, отличным от того, каким он был до концерта.

Когда я выступаю на сцене, я помню десять процентов из того, что делаю. Уже на первой песне я перестаю быть собой. Я не хочу сказать, что становлюсь кем-то другим, но я чувствую, что мною управляет какая-то неведомая мне сила, которой я полностью подчиняюсь. Потом, как правило, я просматриваю запись на видео, чтобы увидеть, что же на самом деле происходило на сцене.

До сих пор ко мне в клубах подходят двадцатилетние и что-то говорят про «ОМ». Я им отвечаю: «Пионеры, вам же было по одиннадцать лет тогда. Откуда вы меня знаете?» И они признаются, что еще в третьем классе листали журнал под партой. Это уже третье поколение поклонников журнала, и я не перестаю удивляться тому, каким мощным был выхлоп тогда, с этим «ОМ».

Мне нравятся музыканты, артисты с дисфункцией. Меня всегда интересовала дисфункция. Например, асимметрия в лице, неровный вокал, неожиданные паузы, незапрограммированные сбои и т.п. Поэтому я не люблю чистых вокалистов. Вокал сам по себе немного значит. Это просто один из инструментов в оркестре, и не самый главный.

У русских генетически нет вкуса. И никогда не было. Русский народ за всю историю не произвел ничего, что выдавало бы в нем хороший вкус. Все русские, которые собой что-то представляли, противились всеми фибрами души той реальности, в которой жили, и сотворили лучшие свои произведения, как правило, за границей.

22–26 лет — это самый подходящий возраст рулить миром! 27, как правило, пик звездности. Если до 27 ты не сотворил чего-то значимого, не достиг высоты, значит, ты что-то упустил.

В 21 год я приехал в Москву. При мне были авоська с двумя парами штанов и кусок колбасы… Я приехал из деревни Лакедемоновка, что под Таганрогом, из семьи крестьян, поступать в самый неприступный на тот момент вуз страны — МГИМО. И я это сделал. Я был единственным в том году представителем колхозного крестьянства на всем курсе.

Секрет моего успеха состоит в том, что я стараюсь ничего не бояться и делать то, что не делают другие. Это первый и последний секрет успеха вообще!

Москва не была такой унылой до 98-го года. До того знаменитого дефолта Москва была городом, в котором было место творчеству. Тут жили люди, способные на производство вещества. Все, кто до сих пор кружится на московской карусели, в том числе и я, — это герои из 90-х. Я сознательно говорю — «герои из 90-х», а не «герои 90-х». Потому что мы по-прежнему герои. За нами не появилось никого, кто наступил бы нам на хвост.

В Москве невозможно жить. Гнусный климат, никудышная экология, агрессивные люди, круглосуточные пробки, грязь, крысы под ларьками у метро и за все это приходится платить бешеные деньги. В Москве можно жить, но только вопреки ей. Здесь можно зарабатывать деньги, например. Но, как только заработал, нужно быстро уматывать отсюда куда угодно, чтобы иметь возможность наслаждаться жизнью.

Я нашел свой рай в Рио-де-Жанейро! Я провожу там половину года — тут зима, а там лето. Я уже стал, наверное, наполовину бразильцем. Дома я слушаю бразильскую музыку, в Бразилии у меня живут мои друзья, по которым я скучаю. Я называю мою новую родину своей первой родиной и нахожу ее прекрасной. Даже когда я лежал под дулами двух пистолетов в Рио, мне это тоже казалось прекрасным!

Я жду от жизни одного — справедливости. Каждому должно быть воздано по справедливости. Лично я ожидаю от жизни справедливой оценки моих поисков, скитаний, находок и страданий, из которых вышел новый «я», такой, какой я есть сейчас.